Михаил Ласков Рак так же индивидуален, как отпечатки пальцев

Не надейтесь на таблетку от рака

–  Наверное, всякий мечтает, что наступит время, когда рак будут лечить одной таблеткой.

– Я не мечтаю, потому что  понимаю, что это невозможно

– Можете рассказать вообще про перспективы излечимости онкологии? Я понимаю, что это  общий вопрос. Но мы видим, что в США совсем другие вопросы ставятся в момент лечения ребенка с онкологией. Как не вырвать ребенка из учебного процесса, например, то есть, не вопрос спасения от смерти, а вопрос качества жизни.

– Это стало возможным потому, что большинство детей излечиваются от рака. Но не все. Эти вопросы и во взрослой онкологии ставятся – вы можете человека вылечить или не вылечить, но качество жизни все равно  играет большую роль. Только тут все равно не обойдешь вопрос спасения от смерти. Да, в Штатах этой темой гораздо больше занимаются, потому что у них богатая страна и есть для этого возможности.

Можно провести аналогию с плодами (англицизм low hanging fruit, не политкорректно), которые висят низко и высоко. Вот одна мутация, против нее нашли лекарство, ее заблокировали, болезнь прошла. Мы сорвали плоды, которые висят низко. Самый хороший пример – это хронический миелолейкоз, от которого все умирали, а потом придумали «Гливек» – и большинство теперь живут. Но таких низковисящих плодов мало, осталось то, что висит высоко и просто не сорвешь. Хотя по отдельным заболеваниям случаются прорывы, в последнее время, например по меланоме. Раньше была иммунотерапия, на которой жили 5 месяцев, а сейчас 3 года, мы не знаем, может и больше будут жить. А одной таблетки не будет, потому что все это разные болезни.

– А если одна таблетка на одну болезнь?

– Нет никакой «одной болезни». Например рак молочной железы – это, как минимум, генетически четыре-пять разных болезней. Раньше мы обсуждали рак определенного органа, а сейчас мы обсуждаем рак с определенным генетическим отпечатком, как в случае с обычной дактилоскопией

Не важно где рак, важно какой у него «палец» генетический. Это не означает, что мы через 10-15 лет все это вылечим, но мы совершенно точно будем лечить на другом уровне

 Онкология – это один из элементов процесса старения. Мы же не бессмертны. Рак – это один из способов нас убить.

– Как вообще вы понимаете смерть?

Я ее понимаю как переход. Смерть – это прекрасно. Что у нас есть в жизни? Когда мы рождаемся, мы ничего не помним, потом растем, но ничего не осмысляем. Потом мы приходим во взрослую жизнь и тут уже можно осмыслить, но все нас отвлекают. Если Бог дает человеку не быструю смерть, мне кажется это подарком, но это не означает, что я сам этого лично хочу. Может, я и хочу, но чтобы не больно было.

– Онкология часто дает смерть страшную. Вы один из первых обезболивали Катю Ремизову. Ей двадцать пять лет было, когда она заболела, годовалый ребенок. И человек проходит через все круги ада, понимая, что больше не родит, ребенка в школу не поведет. Обезболивание не помогает, человек сутками не спит.

– Ты либо проходишь этот тест или нет, но другого выбора не предоставляется. После того, как тебе сказали, что болезнь смертельна и ничем помочь нельзя, есть два пути – смириться или бороться. Это очень тяжелая борьба, мне, как врачу, тяжелее всего смотреть на несмирившихся, мне это больно. Иногда человек смиряется, а родственники нет, иногда наоборот. Я часто восхищаюсь родственниками, тем, как они себя ведут

– Я сама из–за личной истории скорее не смирившийся человек. Мой муж скоропостижно умер, непонятно до конца от чего. Человек ушел, с ним нет связи, коммуникации никакой, ничего нет.

Тяжелее всего скоропостижные истории. О вашей я узнал от нашего общего друга Андрея Рябова, а у меня за 12 дней до этого лучший друг разбился на мотоцикле. Я очень надеюсь, что дальше, за смертью, что-то есть.

Даже если мой пациент сломал ногу, его направят ко мне

– Когда вы искали себя в медицине, то почему остановились на онкологии?

– Онкология для меня – это сочетание вещей, которые мне нравятся в медицине. В ней есть и драйв и интенсив, которые есть и в реанимации, и есть неострые состояния. В реанимации к тебе обычно попадает пациент в очень тяжелом состоянии, ты не знаешь, как он к нему пришел и что будет с ним потом. Твоя задача, чтобы его сердце и легкие работали. Это подход немножко утилитарный, но остросюжетный.

В онкологии всё это тоже есть, но при этом ты своего пациента знаешь, с того времени как он заболел, и, по большому счету, до тех пор, пока он не выздоровел или не умер. Даже после того, как он выздоровел, ты за ним долго наблюдаешь. Ты видишь этого пациента «от и до», если так можно сказать. Если у вас сложились хорошие человеческие и профессиональные отношения с пациентом, то дальше от этого человека к тебе идут другие пациенты. Даже если он умер, то очень часто сохраняется связь с его семьей.

Еще я ценю общение с пациентом. Есть в медицине специальности, в которых этого нет. Например, рентгенологи сидят перед мониторами и с людьми особенно не общаются, они смотрят результаты КТ (компьютерной томографии) и МРТ (магнитно-резонансной томографии). В онкологии же есть живое общение с живыми людьми, с их семьями, с их друзьями, с родственниками…

Одновременно с этим в онкологии нужно владеть самой последней информацией о достижениях в молекулярной биологии, о мутациях и многом другом.

Онкология – одна из самых разносторонних областей медицины, где есть вообще всё.
Например, если у пациента с онкологическим заболеванием что-то с сердцем, то, с одной стороны, нужен кардиолог, с другой стороны, кардиолог всё равно без тебя ничего не делает. Даже если мой пациент сломал ногу, то в России его всегда направят ко мне и скажут «пусть ваш онколог сначала разрешит, тогда мы сделаем эту операцию». И тебе, как онкологу, нужно понимать, какая будет операция. Так или иначе онкологу надо быть широко эрудированным в общей медицине, и это реальный вызов. Мне он нравится, и я его принимаю.

– Много ли вам приходилось и приходится заниматься самообразованием, чтобы стать таким разносторонним врачом?

– Каждый день. И это необходимо делать всем врачам без исключения. Это не какая-то моя личная история и не касается только онкологии. Врач должен учиться каждую минуту, это правда.

– Вы имеете в виду чтение научных статей?

– Конечно.

Смерть больного это всегда стресс

– Как вы переживаете потерю больных и их смерть? Бывают ли у вас или у ваших коллег проблемы с профессиональным выгоранием? Как вы выходите из этой ситуации?

– Неожиданные смерти – это стресс не только для родственников, но и для меня. Например, один из пациентов неожиданно для меня умер за несколько дней. Не то чтобы я рассчитывал на то, что он выздоровеет, у него была очень запущенная опухоль, но, тем не менее, это произошло очень неожиданно. Это всегда, конечно, стресс. Ожидаемая смерть, когда заранее понимаешь, и в ближайшее время подготовишь родственников, иногда переживается как облегчение и для пациента, и для семьи его, и для нас. Смерти больных переносятся очень по-разному, в зависимости от того, как это произошло.

– Бывают случаи профессионального выгорания, когда вы теряете веру в свои силы?

– Да, конечно, у всех такое бывает.

– Что вы делаете? Каков рецепт восстановления?

– Иногда помогает переключение на семью, на какие-то свои дела, нужно отключиться от активной работы. Еще раз подумать: что я делаю, надо ли оно мне? Иногда поменять работу. Все мои смены работы были связаны с профессиональным выгоранием.

– Обязательно ли для человека, который заболел раком, сразу рассматривать возможность лечения за границей? Или все-таки надо сначала попытаться найти врача здесь?

– Это очень индивидуальный вопрос. Если у человека очень много денег, если он не пользуется плечом благотворительных фондов, друзей и родственников, и просто хочет поехать за границу, то почему нет? Пусть едет. Можно ли решить вопрос лечения рака в России? Тоже можно.

– С тем же хорошим результатом?

– Понимаете, если в России если я еду на электричке домой, то мой билет стоит 1,5 доллара. Когда я еду на такое же расстояние на электричке в Швейцарии, то мой билет стоит 50 евро. Могу ли я сказать, что я не доехал, куда мне надо было – ехал я на нашей электричке или на швейцарской? Готов ли я платить в 30 раз больше за полчаса дороги на электричке? Не готов. Понимаете? Вот я не готов. Если я буду зарабатывать в три раза больше, то, может быть, и буду готов, потому что эта цена за этот уровень комфорта не будет для меня обременительной. Вы понимаете, о чем я?

– Да, я понимаю. Как раз по поводу комфорта… Насколько человек в России в состоянии найти нормальную доброжелательную помощь? Когда описывают ситуацию в зарубежной медицине, говорят, что там просто психологически тебе легче, но понятно, что это гораздо дороже.

– Отвечу коротко: сложно, но можно. Ключевой вопрос – сложно. Поэтому если у человека есть неограниченные финансовые возможности, ему очень часто не хочется проходить этот сложный путь, а просто заплатить деньги и купить такую помощь за границей. Это и основное, что заставляет людей ехать лечить рак за границу.

– Как бы описали ситуацию с развитием хосписов в России?

– В Москве благодаря Нюте Федермессер хосписы развиты гораздо лучше, чем это казалось возможным. Я знаю, что практики, которые были успешно отработаны в Первом московском хосписе (до определенного времени он был единственным нормальным хосписом в стране), стали мультиплицироваться в других хосписах города. Также можно отметить еще ряд таких оазисов в нашей паллиативной пустыне – самарский хоспис под руководством Ольги Осетровой. И еще ряд хосписов, которые тоже, скорее, больше исключение, чем правило, и существуют, наверное, не благодаря, а вопреки. А так, конечно, это полная… Как бы это поцензурнее сказать? Пустота.

Фотографии клиники

Описание клиники

Клиника специализируется на диагностике и лечении онкологических заболеваний и заболеваний крови. Здесь проводят химиотерапию по международным протоколам, приём ведут онкологи и гематологи, в том числе специалист по свертыванию крови – гематолог-гемостазиолог. Дерматоонколог проводит осмотр кожи и дерматоскопию родинок. В случае, когда показаны другие методы лечения (операция или лучевая терапия), направляют к конкретным
специалистам в этих областях.
Врачи консультируют как очно, так и дистанционно, по скайпу, телефону или электронной почте. Очно можно проконсультироваться без присутствия пациента, по документам.
В клинике можно пройти профилактическую дерматоскопию, удалить подозрительные образования кожи и отправить их на исследование.
Ещё в клинике работает офис лаборатории CMD, которая выполняет все виды исследований.

Как добраться:

Выйти на станции метро «Кунцевская» из первого вагона из центра, повернуть налево, пройти 60 метров по мосту до второй лестницы вниз.
Спуститься, пройти прямо до пешеходного перехода, перейти по нему и подняться по лестнице к дорожке, идущей вдоль домов.
Повернуть направо и пройти 300 метров, обогнуть многоэтажное здание гаража с левой стороны (между забором и гаражом).
Пройти на территорию дома через шлагбаум (вход свободный).
Вход в клинику — за правым углом дома.
Въезд на территорию жилого комплекса на автомобиле — свободный, ТОЛЬКО со стороны улицы Молодогвардейская. На охране нужно сказать, что едете в клинику, затем проехать прямо до конца территории и завернуть налево за угол дома.

Медицинские центры могли искать также под следующими именами:

Дополнительная информация, предоставленная клиникой:

Специализация «Клиники амбулаторной онкологии и гематологии» – доступное лечение онкологических заболеваний и заболеваний крови. В клинике проводят курсы химиотерапии по международным протоколам с использованием только зарубежных препаратов, консультируют онколог и гематолог.
Главное отличие клиники – работа по принципу «лечащего врача». Принцип означает, что онколог ведет пациента полностью. При необходимости врач направляет в проверенные центры на диагностику, лучевую терапию или операцию и отслеживает результаты лечения.
В клинике проводят химиотерапию амбулаторно, как делают в 90% случаев в Израиле, Швейцарии, Скандинавии.
Онкологи клиники, как это принято в мировой практике, работают со всеми онкологическими заболеваниями, без узкой специализации на онкогинекологии, онкоурологии и подобных. Единственное исключение – острые лейкозы.
Услуги клиники:
• Консультация онколога
• Консультация гематолога
• Консультация гематолога-гемостазиолога
• Консультация онколога-ДЕРМАТОЛОГА+осмотр кожи с дерматоскопией
• Удаление образования кожи
• Гистологическое исследование образования кожи
• Биопсия под контролем УЗИ
УЗИ (только взрослым)
Стоимость услуг клиники ниже, чем в аналогичных частных онкологических центрах, поскольку:
1 клиника небольшая и расположена за пределами Третьего транспортного кольца, что позволяет не переносить стоимость аренды помещения в центре города на пациента.
2) диагностику проводят в специализированных центрах-партнерах, что позволяет не приобретать свое дорогостоящее оборудование;
3) курсы лечения проходят амбулаторно, поэтому не требуется «загружать» и обслуживать стационар.

Цены на услуги медицинских центров Клиника амбулаторной онкологии и гематологии

Последняя актуализация данных по ценам производилась 25 декабря 2017 г.

Диагностические процедуры

Общий анализ кала:
от 555 р.

Биопсия:
2000 р.

Дерматоскопия:
4000 р.

УЗИ:
от 1000 до 2500 р.

УЗИ органов брюшной полости:
от 2100 до 2500 р.

УЗИ органов малого таза:
от 2100 до 2500 р.

УЗИ одного органа:
от 1000 р.

Врачи по специальностям

Гематолог:
от 6000 до 6900 р.

Удаление родинок:
2000 р.

Удаление бородавок:
2000 р.

Удаление других кожных образований:
2000 р.

Массаж:
от 1500 р.

Онкология

от 4000 до 6000 р.

Химиотерапия:
от 4000 до 8000 р.

Вызов врача на дом

от 10000 р.

Прочее

Первичный прием врача:
от 4000 до 6900 р.

Повторный прием врача:
от 3000 до 5000 р.

Показать сравнение с другими частными клиниками:
в Москве, в районе Кунцево, у метро Кунцевская

Страдания это апгрейд

В жизнь после смерти вы верите?

– Да, верю.

– А расскажите?

– А что тут рассказывать? Просто верю. Я вырос в атеистической семье, крестили меня потому что всех крестили, лет в 11–12. Потом стал ходить с крестной в храм Вознесения Господня на Гороховом поле. Честно сказать, я туда просто ходил. Участвовал в Таинствах? Да. Но без особой смысловой нагрузки для себя. Книжки читал, мне же нужно все, чтобы через голову. Ездил в монастыри, но тоже тяжело все это шло.

В прошлом году случайно нашел единственного человека, возрения которого мне близки, отца Петра (Мещеринова). Мне близко то, что он  пишет и говорит, это единственный такой священник, который мне встретился.

Может быть, тут важна история с моим отцом – он был очень умным, хорошо знал матчасть. Для атеистов это очень характерно – на голове пытаться выехать, искать противоречия.

– Как вы для себя объясняете смысл страдания человека?

– Это его апгрейд.

– Все у вас четко, ясно и лаконично.  

– Это профдеформация. Много слов не помогает. Для меня самым страшным испытанием было диссертацию написать, потому что там 80 страниц текста! Да мне легче было бы 500 больных полечить.

– Как нужно проходить через страдания?

– Я еще не уходил, мне это только предстоит. В нашем деле мы  знаем, что каждому это предстоит, и знаем, что второго опыта не будет. Очень стремно, конечно. Когда ты женился в третий раз, то уж тут-то можно понять, как делать правильно. А умирание – единственное в жизни, что второй раз не сделаешь. Это своего рода чудо.

– Многие обсуждают эвтаназию, что легче не дожидаться ухода в ужасной боли.

–  Не дай Бог. Я точно не могу сказать, как проходить через уход, я не проходил этого. Я видел много уходов, в том числе уходы двух моих самых близких мужчин. Мой друг, который разбился и умер быстро, и отец, медленно умиравший от онкологии.

Как близкий человек, я могу сказать, что, когда провожаешь родных, важно попытаться уйти от своих страданий, страданий человека, сопровождающего уход. Для меня рецепт – это уйти от себя к нему

Потому что когда мы сосредотачиваемся на своих страданиях, мы начинаем делать ошибки. Мы понимаем: «Мне тяжело, я не могу этого пережить, что мне делать?».

Для кого-то это принятие вопрос религиозный, а как атеисты это решают без веры – я не знаю. Почему мне за атеистов всегда страшно? Потому что если ты не веришь в вечность, как бы это люди не называли, тогда все бессмысленно, тогда очень тяжело. Еще самое страшное для меня в сопровождении ухода – это мысль о справедливости. Почему со мной, где справедливость, где смысл, где милосердие?

Ты понимаешь, что нет никакой справедливости, потому что умирают матери троих детей. Когда я работал в детской онкологии, то видел, что множество мужей сбегают в течение нескольких месяцев после диагноза. Я даже видел, как мамы сбегают, хотя им это физиологически труднее.

–  Сложно работать в детской онкологии? Когда совсем маленькие и некурабельные…

– Для меня просто, я не думаю, почему это с ними случилось, потому что я никогда не смогу ответить на этот вопрос. Просто думаешь, как можно помочь в этой ситуации именно этому ребенку. Но в детской онкологии часто, к сожалению, бывает, что родители думают прежде всего о себе. Все-таки, когда болеет взрослый человек, он может принимать решения, ответственность все равно на нем. А тут если мать или отец думают прежде всего о себе, то решение по лечению ребенка может не отвечать его лучшим интересам. Это проблема.

Что такое суррогатные цели

– А почему так происходит, какие есть сложности в проведении исследований?

– Еще одним недостатком доказательной медицины является то, что для того, чтобы новые препараты были зарегистрированы и их можно было бы продавать, нужны слишком строгие исследования; проводить очень дорого и долго, они жутко трудоемкие.

Чтобы укоротить и удешевить клинические исследования, разработчики придумывают так называемые суррогатные цели. Например, у пациентов рак молочной железы, им дают некоторый препарат, меряют частоту ответов (сокращение опухоли по КТ или МРТ), и если у нового препарата ответов больше, чем у старого, делается вывод о его эффективности и новый препарат регистрируют для медицинского применения.

Но при этом авторы исследования не дожидаются, когда появятся данные по общей продолжительности жизни, а ведь увеличить ее – наша главная цель. Считается, что, если ответ есть, значит, выживаемость будет лучше. Делают вывод: если лучше ответ, значит, выживаемость будет лучше. Но это совсем не так. И очень много примеров того, что на продолжительность жизни помимо сокращения опухоли в размерах влияет масса других факторов.

– А это не то, что вы ищете?

– Да, это не то, что мы ищем, а то, что, как нам кажется, является маркером (признаком) выздоровления. Условно говоря, используя такие маркеры, мы идем в лес не тогда, когда мы знаем, что там грибы выросли, а когда светило солнце и прошел дождь, потому что мы думаем, раз прошел «грибной дождик», значит, и грибы будут.

Точно так же и здесь – если есть ответ, то мы делаем вывод, что будет выздоровление или лучшая выживаемость.

Количество ответов не отражает, что будет с выживаемостью пациентов и так далее. Это тоже проблема.

Простой пример из обычной жизни: зимой надо отморозить замок от гаража. Самый быстрый и самый простой способ – облить его кипятком. Замок отмерзнет моментально, но так же моментально потом и вновь замерзнет. Второй способ медленнее, но надежнее – нужно нагреть замок, ведь после этого он не замерзнет так быстро. Т.е. если суррогатная цель – скорость разморозки замка, быстрее всего она достигается кипятком, но конечная цель (поддержание замка «в живых», т.е. в незамерзшем состоянии) не связана напрямую с суррогатной.

Определить рак по поведению в интернете

– Есть ли какие-то возможности «залатать» эти недостатки, улучшить сам подход доказательной медицины и делаются ли какие-то шаги в связи с этим?

– Очень часто мы просто игнорируем целый пласт данных, которые есть, – это отдельные клинические наблюдения, это регистры пациентов, это популяционные исследования.

В частности, мы имеем большой массив потенциальных данных, связанных с запретом курения в самолетах. Насколько я знаю, до введения запрета не было проведено никаких рандомизированных самолетных клинических исследований, авиакомпании приняли такое решение, и всё. Но никто не оценивал, как это влияет на заболеваемость раком легких, хотя известно, что если человек сам не курит, а вокруг него все курят (он подвергается пассивному курению), то повышается вероятность того, что у него возникнет рак легких.

Но методики доказательной медицины постоянно совершенствуются, придумываются новые типы клинических исследований. Врачи понимают, что есть огромное количество новых типов данных, которых раньше никогда не было, например, данных с носимых устройств: смартфонов, планшетов. Сейчас их пытаются включить в методы доказательной медицины.

– Приведите, пожалуйста, примеры таких исследований.

– Недавно было проведено клиническое исследование, которое показало, в частности, что по профилю поведения в поисковике (в Bing) можно за полгода до диагноза каким-то образом выявить тех пользователей, которые имеют повышенный риск заболеть раком поджелудочной железы. Оказалось, что это можно определить по каким-то признакам в их записях в интернете.

Понятно, что очень многие наши болезни так или иначе зависят от образа жизни. А образ жизни сейчас, в отличие от того, что было раньше, во многом можно изучать без всяких специальных исследований, просто по данным, которые мы постоянно генерируем.

Все это – огромный новый пласт данных. Продвижение в использовании Big Data идет шаг за шагом. Нужно придумать, как использовать данные из различных медицинских баз, из электронных историй болезни, из историй покупок в аптеках, из разных сервисов госуслуг. Следующие 20 лет несомненно будут посвящены тому, как все эти данные включить в арсенал доказательной медицины.

Михаил Ласков. Фото: Анна Данилова

А пациенту бы на недельку на дачу

– Какие еще есть недостатки у доказательной медицины?

– Среди недостатков доказательной медицины можно коротко назвать еще и другие.

Исходы, на которые мы опираемся, выбирают ученые, а не пациенты (потребители):

При проведении клинического исследования его дизайн разрабатывают ученые, а не пациенты. Т.е. клинические исследования отвечают на вопросы, которые в первую очередь интересуют ученых, а не пациентов.

Разумеется, существуют механизмы, которые должны учитывать интересы пациентов. Так, каждое исследование должен одобрить этический комитет, в который должны входить в том числе и представители пациентского сообщества, но в большинстве случаев это требование лишь декларируется, но не выполняется. Либо оно выполняется, но не оптимально и голоса пациентов в подготовке дизайна исследования в реальной жизни представлены гораздо меньше, чем нужно.

Индивидуальный опыт пациентов никак не учитывается:

Где все истории, рассказанные пациентами, которые мы чаще всего можем найти в соцсетях и которые очень много кого могут научить?

Предпосылкой для принятия решений является только эффективность лечения пациента, а ему бы на недельку на дачу:

У пациентов нередко возникают индивидуальные обстоятельства, которые никак не учитываются в целях исследования. Например, такое понятие, как качество жизни, не учитывает огромное число важных для людей параметров, в том числе их образ жизни. Скажем, позволила ли терапия человеку продолжать работать, путешествовать, заниматься своим любимым хобби или нет? Как это учитывается в публикуемых данных?

Дисбаланс статуса и власти:

В дизайне клинических исследований всё решают врачи и ученые, несмотря на всю декларируемую пациент-ориентированность. При любых разногласиях по ходу исследования решение принимается врачами практически без возможности его обжалования. По факту, даже если пациент по критериям подходит для клинического исследования, врач без всяких последствий и разбирательств может его в это исследование не включить.

Чтобы заниматься качеством, нужно вводить ответственность врачей

– Можно ли сказать, что на Западе в каких-то странах практически вся медицина построена на доказательном подходе?

– Это идеализированная картинка, это, конечно, тоже не так, потому что там всякое бывает – и несоответствия, и не все врачи несут ответственность за необоснованные решения. Но, безусловно, количество врачей, практикующих доказательную медицину, в разы больше, чем у нас.

– Потому что там этот подход имплементирован в саму систему?

– Да, конечно. Там риски преследования врачей за ничем не обоснованные решения значительно выше, чем у нас. А обосновать их можно чем? Должны быть единые правила игры. Как у нас в юриспруденции – есть законодательство, понятно, что у нас все его трактуют как хотят, но, тем не менее, оно есть. Такого законодательства в медицине, именно профессионального законодательства, как надо лечить, нет. Поэтому много проблем с врачебными ошибками и с некачественным лечением.

– Как сделать так, чтобы больше врачей в России практиковали доказательную медицину? Нужна реформа сверху или реформа снизу?

– Реформа в России всегда возможна только сверху. Реформа снизу произошла у нас сто лет назад, все знают, чем это кончилось. Конечно, перемены могут произойти только сверху, но тут надо менять всю систему мотивации врачей. Нужно сделать так, чтобы доказательную медицину стало одновременно выгодно применять и невыгодно не использовать.

Для этого нужно действительно заниматься введением качественной медицинской помощи, у нас этим никто не занимается и никогда, при существующей системе здравоохранения, масштабно заниматься не будет. В существующей системе, чтобы заниматься качеством, нужно вводить ответственность врачей. Однако на 95% государственная медицина никогда не будет саму себя штрафовать в пользу каких-то несчастных больных, особенно в условиях финансового кризиса.

Если бы была ответственность, если бы врачей спрашивали – ты сделал некачественное назначение, на чем основывался, на каких гайдлайнах и рекомендациях? Если врач делал что-то не в соответствии с рекомендациями, то суд бы решал, что он повредил здоровью пациента, и взыскивал бы с него колоссальную неустойку, как в США. Но с кого мы можем взыскать сейчас – с государственной системы? Это же мыши против сыра.

Врач тут является такой же пострадавшей стороной, как и пациент.

Соответственно, нужно провести огромную работу по дерегуляции рынка медицинских услуг, по изъятию государственной монополии на предоставление этих услуг, по созданию свободного конкурентного рынка и созданию правил, по которым этот рынок работает. Вот тогда у врачей появятся большие риски, если они действуют не по принципам доказательной медицины, и наоборот, большие преимущества, если они практикуют ДМ.

Соответственно, стандарты качества можно вводить на базе доказательной медицины. Только такие большие структурные реформы смогут привести к более массовому ее распространению. Хотя, конечно, потихонечку число сторонников ДМ будет расти просто потому, что со временем все в медицине совершенствуется. Но все равно без структурных реформ это будет лишь инициативой отдельных специалистов, а не результатом работы системы здравоохранения, т.е. доказательная медицина будет входить в нашу жизнь не благодаря, а вопреки.

Универсальное лекарство от рака это чушь

– Вы занимаетесь лечением и детей, и взрослых. Есть ли какая-то разница в лечении взрослых и детей. И какова эта разница?

– Конечно, колоссальная разница. Даже в лечении детей разного возраста. Я помню ужас, который я испытал первый раз, когда пришел в детскую онкологию и передо мной была пятилетняя девочка с острым лейкозом. Слава богу, она выздоровела. Но поначалу я даже не знал, с какой стороны к ней подойти….

Переход от взрослых к детям очень тяжел, а наоборот – нет, потому что наоборот, это дети разных возрастов. Не знаю, насколько корректно это сравнение, но лечение детей младшего возраста имеет много общего с ветеринарией. Малыш не говорит, он от всего плачет и боится, а ты должен найти к нему подход, успокоить, потому что невозможно слышать, как дети плачут. Для врача плач ребенка – это сильный стресс.

Самой простой пример разницы между детьми и взрослыми: когда приходят маленькие дети, ты открываешь дверь в кабинет, потому что при закрытой двери они сразу пугаются и плачут, им нужно пространство, им нужно выбежать и потом забежать обратно. Когда мама заходит, они должны к ней прижаться. Когда взрослый заходит, ты наоборот закрываешь дверь, чтобы никто не услышал, не пришел, ты вешаешь табличку «Не входите», «Не беспокоить».

И частота встречаемости разных онкологических заболеваний разная, и у детей и взрослых болезни абсолютно разного плана. Если у детей лимфобластный лейкоз вылечивается ближе к 90% заболевших, то у взрослых, дай бог, только у 40%. И другие виды рака – тоже протекают по-разному, хотя пересечения есть. Может ли у детей быть рак щитовидки? Может, но это очень редко. Может ли у взрослого быть какая-нибудь нефробластома? Может, но это так же редко, как у детей рак легких.

– Ваше отношение к раку – это все-таки одна болезнь или много разных?

– Это сотни разных болезней. И, чем больше наука узнает, тем эти болезни дробятся всё большей и больше. Чем дальше мы забуриваемся в этот пласт, тем больше мы начинаем понимать механизмы, вызывающие болезнь.

Как это развивалось исторически? Сейчас специалист не скажет «рак легких». Это раньше рак называли по тому органу, где он есть – в мозге или в легких. Потом был уровень по опухоли в гистологии (смотрели в микроскоп). То есть первый (пройденный медициной) уровень – рак легких. Следующий шаг в понимании – аденокарцинома легких. Следующий шаг – аденокарцинома легких с такой-то мутацией. Оказалось, что одна мутация лечится совершенно по-другому, чем другая мутация.

Следующий уровень, который прямо совсем не за горами – это рак легких с таким-то молекулярным отпечатком. Так как отпечаток у каждого индивидуальный, мы приходим к тому, что рак так же индивидуален, как отпечатки пальцев.

– Поразительно. Мы когда-нибудь найдем универсальное лекарство от рака? Или каждая болезнь требует своего лекарства?

– В СМИ то и дело публикуют сенсации о том, что найдено универсальное лекарство от рака. Понятно, что это чушь.

– Какой рак уже научились лечить? Какой рак не можем пока лечить?

– На этот вопрос нельзя ответить, потому что каждый раз многое зависит от того, какова стадия рака, какие мутации и характеристики. Соответственно, ты можешь лечить или не можешь лечить. И то… Первую стадию рака ты можешь лечить? Можешь, но не у всех вылечишь. Четвертую можешь? Скорее, нет. Но опять же у некоторых пациентов нам это сделать удается…

Список источников

  • zozhnik.ru
  • www.pravmir.ru
  • msk.med.firmika.ru
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Жизнь Без Оков: Красота и Здоровье в Ваших Руках!
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector